Мы продолжаем размещать материалы о неизвестном Ораниенбаумском плацдарме.
"15 марта. Район Лебяжьего. Почти девять месяцев войны с немцами, а вот только сейчас, так сказать, констатирую сей факт. Сегодняшний день застает меня в занесенной снегом деревушке, недалеко от Ленинграда. Берег Финского залива. Я не знаю, стоит ли описывать то, что я пережил за эти месяцы, целесообразно ли это? Время было слишком сумбурно и жестоко и оставило по себе неверный след; я думаю, он не долговечен и скоро сотрется в моей памяти, если не буду убит. В Кронштадте, в течение 10 месяцев, которые я там пробыл, я вел дневник, но сохранить мне его не удалось; погиб на передовой. Имей я сейчас перед собой те несколько десятков страничек, набросанных в относительно спокойное время и в человеческой обстановке, я не испытывал бы никаких затруднений, — к теперешним строчкам я пристегнул бы в виде дающей тон прелюдии строчки прежние, и все было бы ясно. А то как-то неловко, пристегнуться не к чему. Теперь уже ни для кого не секрет тот факт, что осень для нашего Ленинградского фронта несла с собой вопрос жизни и смерти. Положение было очень серьезно, оно в любую минуту грозило катастрофой...
3 июня. В Борках нашу отдельную роту моряков влили в батальон, в большинстве состоящий из таких же скороспелых моряков, как мы. Батальон, как известно, такая единица, которая может решать самостоятельную задачу. Нетрудно было понять, что наше блаженное существование должно скоро окончиться. Ведь в сентябре прошлого года мы тоже действовали батальоном. 27 мая пришел приказ. Работы еще не были закончены, но мы ушли, держа курс на форты. Там мылись в бане и собирались в одно место. Вечером пришел товарный. Нашему взводу достался жуткий вагон, — он во всех направлениях был изрублен осколками и разрывными пулями. Мы еще не знали, куда едем. Многие держались, как обычно, однако нет-нет да и скиснет какой-нибудь весельчак. Лицо вдруг станет тревожно-старым, в глазах забрезжит что-то тяжелое и вместе безвольное. Меня такие превращения тревожили, заставляя думать о будущем. Ехали меньше, чем ждали. Высадились в Калище, самой близкой от фронта станции. Здесь также невеселая картина представилась. Во-первых, ни одной живой души. Вокзал пуст, стекла выбиты, двери раскрыты в последнем припадке гостеприимства. Тихо, безлюдно, недвижно. Увидя это, я представил себе человека, который, в тщетном желании закричать, никак не может выдавить из себя крик и так и стоит с раскрытым ртом и выкаченными от усилия глазами, пугливыми, удивленными, безумными, захваченными одной страстью: «Война...» А по серому, бескрасочному небу белых ночей некто невидимый выписывает тающие многоцветные узоры, то перекрещивающиеся друг с другом в немом танце, то капризно разбегающиеся зигзагами, то неуверенно несущиеся вверх по прямой. Лишь через несколько секунд слышишь глухой долбящий стук пулеметов. Шли по лесу. Часто останавливались.
Чувствовалось — люди угадывают опасность. На нашего политрука, шагавшего сзади, комиссар прикрикнул тем особенным бодрым и грубоватым тоном, по которому «нижние чины» привыкли узнавать лихого командира и который сами лихие <считают?> эффектным и популярным: — Политрук отдельной роты, вы что плететесь в хвосте! Вы не пастух, а командир, сейчас же на место! Таких слов в мирной обстановке обычно избегают. Под утро роты расползлись в разные стороны. Нашей роте достался самый близкий к противнику участок, но до противника все еще далеко. Он от нас на расстоянии выстрела из полкового миномета. Говорят, на передовой наши позиции от немецких отделены лишь 60 метрами. Стоим в лесу. Берег залива в какой-нибудь полусотне метров. Уши уже привыкли к неторопливому, ровному шуму волны. Днем роем землянки, сопровождая сие занятие скептическими замечаниями, ибо мы уже давно привыкли бесполезно строить. Ведь только отстроимся, обоснуемся — бац! Приказ о съемке. Сплю пока в еловом шалаше. Комары едят нещадно. Какая же наша задача? Если не врут командиры, то вот смысл их объяснений. Немцы хотят выбросить на этом берегу десант (наш батальон занимает позиции, огибающие залив дугой; форты остались справа впереди и позади). Если это им удастся, то они отрежут 5-ю бригаду моряков, которая сейчас на передовой, и — главное — приблизятся к наиболее легкому пути на форты. Сначала я не поверил, однако факты говорят как будто сами за себя. Был налет крупными силами на Кронштадт — эти силы с воздуха заминировали залив между фортами и Кронштадтом -— раз; нашей роте придается 21 пулемет, из которых 11 уже получены, и ротные минометы — два; кроме нас, на берегу расположены и другие части. Саперы одевают берег колючей проволокой и потом будут минировать, проводить сигнализацию и т. д., и мы кое в чем, для сокращения сроков, им поможем — три. Таким образом, мы в обороне и спешно обрастаем оружием.
Вчера привезли тяжелые стационарные орудия и ожидают еще. Днем здесь тихо. По ночам через наши головы летят снаряды, над заливом гудят самолеты — наши и ваши. Часто бомбят, но трудно понять, кто кого: вдруг расколется воздух от гула, потом глухо и тяжко грохнут бомбы, и все тихо снова. Но ненадолго. То нарастающий, то уходящий рев самолетов слышится всю ночь. Вчера после обеда ходил со старшиной на самую оконечность мыса, где раньше была застава морпогранохраны. Это километра на два впереди нас. Уже по дороге видел воронки от мин. Сам мыс почти гол, если не считать нескольких елок и кустов можжевельника. Весь берег покрыт валунами. Краснофлотцы — кто строит блиндажи, кто ловит рыбу. И это в то время, как нам, стоящим позади, не разрешают носа высунуть на берег.
А ведь мыс у немцев, как на ладони. Они стоят тоже на мысу, глубоко врезанном в залив, и наблюдать и стрелять им весьма удобно. Но здесь живут неспешно и спокойно. Шум воды, ленивый ветер, белые чайки, пухлая синяя даль — ничто, казалось бы, не напоминает о войне. Но это ошибка. Застава, по всему видно, раньше была весьма благоустроенным помещением. Что же теперь? Крыши нет, в окнах выбиты даже рамы, место, где некогда лежал пол, завалено толстым слоем штукатурки, битого кирпича, щепок, мха, железа и т. д. Печки разбиты до основания. Под самым окном, на углу, воронка от шестидюймовки. На дне ее уже порыжелая вода... И все же на этих развалинах жизнь заявляет о своих правах. У разбитого крыльца, чуть покачивая ветками, стоит черемуха. Распускающиеся гроздья белых цветов, словно любопытствуя, заглядывают в мертвые окна и разносят по воздуху молодой грустный запах... Здесь жизнь перемешана со смертью. Я думаю, очень удачно перемешана. В моем вкусе. P. S. Вчера одному парню из нашего взвода поломало бревном ногу. На работе".
Батюто А.И. Родился 18 сентября 1920 года в деревне Рудня (ныне Клинцовского района Брянской области) в крестьянской семье. С 1928 года жил в Ленинграде. В 1939 году окончил среднюю школу. В 1940 году призван по спецнабору в Краснознамённый Балтийский флот. В 1945 году (после участия в боевых действиях, лечения в вологодском госпитале, пребывания в эвакуации и недолгой учёбы в Ростовском университете) поступил на филологический факультет Ленинградского государственного университета. По окончании вуза и аспирантуры пришёл работать в Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук.
Назад