Рассказ со слов матери Марии Ивановны Ситниковой. Рассказывает дочь Пестерева Галина Геннадьевна
Я родилась накануне войны, за 2 месяца до начала, в 1941 году. Когда мне было 6 месяцев, началась блокада Ленинграда. Во время бомбежки я потеряла соску, у мамы пропало молоко. Нас было шестеро в семье: я с сестрой, бабушка, дедушка, дядя и мама. Моя старшая сестра еще до войны защемила ручку, она не успела зажить, начался туберкулез кости. Начались очень трудные времена. За водой ходили за 5 остановок трамвая. Как-то раз мама с дядей Володей пошли за водой, и мама нечаянно пролила воду в лютый мороз себе под ноги, и чуть не примерзла. Кричала дядю Володю. Он шел впереди в ушанке с опущенными ушами и не услышал ее. Люди помогли отодрать ноги и дойти до дому. Наш папа, как мог, помогал нам с продуктами. Нет-нет да принесет что-нибудь отложенное из своего пайка в мешке. А мы смотрели на это богатство горящими голодными глазами. А как-то раз он не смог нам принести ничего, кроме одного сухаря, и заплакал…
За хлебом стояли часами, отоваривали карточки. Однажды мама пошла за хлебом, а нас оставила дома. Мама долго стояла на морозе у Ситного рынка. Вышла продавщица и сказала: «Хлеба нет». А на полке люди увидели хлеб, предназначенный для больных и прочих. Мужчина из очереди закричал: «Как нет? Вот же хлеб»! И стал бросать в толпу хлеб. И мама тоже поймала одну буханку. За этот же хлеб ухватился еще один молоденький мальчик. Потянули в разные стороны. Мальчику досталась верхняя горбушка и ее теплая рукавичка (он был послабее, маме досталось остальное, но ее это не волновало). Не могла мама прийти домой без хлеба. Дома ее ждали голодные дети. Схватила мама буханку и бежать. Только завернула за угол, и появился конный наряд милиции, который мог маму за это наказать. Так мама принесла нам хлеб. В блокаду умерли дедушка и дядя Володя.
Когда открылась дорога жизни, я уже была госпитализирована с дистрофией, сестра лежала в больнице со свищем (туберкулез кости). Мы лежали в разных больницах, и мама бегала к нам. Трамваи тогда не ходили.
Когда открылась Ладога, маме дали эвакуационное удостоверение в Среднюю Азию. Мама решила забрать нас из госпиталей. Сестру Таню отдали сразу. А меня же не отдавали. Говорили, мол, не довезете, умрет по дороге и вы не сможете ее даже похоронить, так как умерших выбрасывали (выбросят, чтобы не пахло). А мы, мол, хоть похороним, и будет место, куда приходить поминать. Все же мам настояла на своем. Она сказала: «Это мое дело»! Маме в помощницы дали девушку лет 18. Ей нужно было только выбраться из Ленинграда. При первой же возможности девушка сбежала. И мама осталась одна с двумя больными детьми и со слабенькой нашей бабушкой.
При отправке гражданского населения стали погружать людей на баржу, и на нас остановилась очередь. Не успела эта баржа отплыть, эту баржу разбомбило. Бог нас уберег. Из блокадного кольца мы перебрались на большую землю на другой барже, а потом нас эвакуировали на поезде. Раз мама побежала за кипятком во время остановки поезда и чуть не отстала от него. В последний момент все же успела. Мама почувствовала, что не довезет больных детей до Средней Азии, пошла к начальнику поезда, встала перед ним на колени и попросила переделать эвакуационное направление. Начальник сжалился над нами и нас оставили на станции «Волга» (Ярославская область). Меня мама несла на руках (1943 год, я начала ходить только с 4 лети была я очень маленькая), а сестру Таню вела за руку.
В поселке Мышкино нас называли «выковыренными» (вместо «эвакуированные»). Там люди не знали, что такое голод. Мы ели с жадностью картофельные лепешки. На нас смотрели, как на дикарей. Поселили нас в доме хозяйки у очень своенравной женщины. Мама уходила на работу в поле. А бабушка с очень слабым здоровьем оставалась с нами. Мы, как и всякие дети, озоровали. И хозяйка очень злилась, грозилась выгнать нас. Но женщина была хорошая.
Мама очень старалась на своей работе. Она была городская, ей был непривычен сельский труд. Но она всему научилась. Как-то раз к дому подъехала лошадь с телегой, а на телеге мешок муки и мешок овощей. Это богатство заработала наша мама. А бабушка заплакала и спросила: «Марусенька, неужели это все нам»? Бабушка очень хотела вернуться в Ленинград. Но ей не удалось. В блокаду осталась жива, а умерла от воспаления легких. Похоронена в поселке Мышкино.
Но и в эвакуацию мама перенесла немало трудностей. В поселке был такой случай. На Пасху мама принарядилась и пошла в церковь. До этого ей пришла повестка: явиться в милицию. Мама, ничего не подозревая, пошла сперва в церковь. А после церкви в милицию. Ее сразу и забрали, не объясняя за что. Назвали «воровкой», крича и ругаясь. Отсидела 2 суток. Ничего не объясняли. Маме повезло, что не было парохода в Углич, иначе ее бы сразу увезли, и она не смогла бы доказать свою невиновность. А с нами неизвестно что было бы. Ей наконец-то показали протокол. Она обвинялась в воровстве и только потому, что настоящая воровка носила такое же имя и фамилию, как и моя мать. Расхождение было лишь в том, что у женщины был сын, а у мамы 2 дочки. В этом была зацепка. А еще председатель колхоза заступился за мою маму и сказал, что она честный, хороший человек. И маму отпустили.
Домой, в Ленинград, мы вернулись в 1945 году. Окна все были повыбиты. Дом наш был трехэтажный. Жить было трудно. У мамы была хорошая подруга Елена Никитична. Они с мамой помогали друг дружке выжить в трудное время. Пока не было окон, мы жили у маминой подруги. Все деньги ушли на вставку окон. Мама работала на дому. Этим зарабатывала на хлеб. Одну большую комнату у нас забрали. Там заселились другие жильцы. А жили мы в г. Ленинграде по ул. Дивинской, д. 5, кв. 3.
Нет такой семьи в Ленинграде, кого бы не коснулась война. Мой дядя Александров Борис Владимирович, рядовой пехоты, воевал под Ленинградом, ушел на войну добровольцем. Почти сразу пришло извещение, что он пропал без вести. Мама до последнего дня верила в то, что он жив.
Написано со слов Пестеревой Галины Геннадьевны, 08.10.1999
на выставке "Макет комнаты блокадного Ленинграда" в Сосновоборском городском музее
Назад